Мусоргский. “Сериал Картинки”. 3я серия. Part № 2. “Il vecchio castello”

Из серии – AG “Возвращение музыки”. Andrei Gavrilov talks and plays
Mussorgsky “Pictures at an exhibition” Part 3 “Il Vecchio Castello”

Enjoy my dear friends!

 

“Старый замок”.

Есть какой-то рок, преследующий классическую музыку, особенно в последнюю сотню лет. Который превращает, почему-то, в силу тех, или иных обстоятельств, классическую музыку в некоторое обособленное искусство для какой-то специальной публики. И многие люди проходят мимо неё, думая, что это нечто слишком узкоспециальное и недостаточно живое, а, грубо говоря, скучное.

На самом деле скучной классической музыки не бывает. Не может быть. Потому что классическая музыка это, во-первых, как любая другая музыка – это душа композитора, написавшего ее. А во-вторых, мы называем классическим то, что является самым лучшим, самым ценным. Эссенцией красоты. Значит, это эссенция красоты и души человека, и искусства.

Поэтому, конечно, причины того, что классическая музыка иногда… Не иногда, вернее, а долгие годы является во многом оторванной от больших масс любителей музыки. Причины этого в том, что мы недостаточно… Мы – музыканты – недостаточно полно раскрываем душу композитора.  Недостаточно хорошо понимаем содержание. Недостаточно хорошо умеем читать психологический контекст музыкальных произведений. Недостаточно профессионально подходим к очень сложному внутреннему миру, выраженному в звуках человеком.

Вот, в частности, с великолепной пьесой, которую мы сегодня будем рассматривать, произошло вот такое непоправимое упущение в прочтении.

Если, как вы помните, в первой и второй серии нашего сериала “Картинки” мы говорили о том, что “Прогулка” явилась очень сложной, поскольку это все же автопортрет живого человека, и довольно трудно раскрыть такие психологические детали, которые там спрятаны. Но, по крайней мере, там не было ошибок по форме.

Первая пьеса, которая пошла уже в контексте выставки, на которой висели эти картинки, пробудившие Мусоргского к этой гениальной работе творческой – “Гном” – она оказалась слишком сложной по содержанию, для распаковки этого содержания, поскольку она говорила о подсознании, о всяких очень сложных психологических тайниках человеческой психики. Поэтому, конечно, это тоже было очень сложно раскрыть и понять. И донести до публики и до слушателей.

Но, по крайней мере, опять же, форма и в первом, и во втором случае не была очень сильно нарушена.

Что касается “Замка”, который мы сегодня будем вместе рассматривать, как предмет наших исследований, то здесь вообще произошла очень странная история. Поскольку картинка под названием “Il Vecchio Castello”, “Старый замок” – картинка Гартмана – она породила совершенно другие ассоциации в душе и мозгу Модеста Петровича, нежели само название.

Название спровоцировало как раз полностью неверное прочтение этой пьесы. Мы слишком – исполнители – фронтально, в лоб, примитивно и плоско понимаем замыслы композиторов, отталкиваясь от каких-то очень примитивных деталей биографических, или даже просто названия. Не удосуживаясь, действительно, глубоко заглянуть в контекст музыки, корни, послужившие импульсом для вдохновения. И это порождает совершенный уход от идеи композиции, от идеи музыки по ложному следу.

Веками некоторые произведения, многие произведения, и даже большинство произведений, крупных и серьезных произведений интерпретируются совершенно неверно. И люди, зная ноты, мотивы, не понимают и не знают, о чем эта музыка, поскольку она совершенно неверно донесена до людей.

Итак, что увидел Мусоргский на этой картинке? Замечательный эскиз старинного итальянского замка. И назвал свою музыкальную картинку “Старый замок”. Не изменив ничего. Как в случае со всеми картинками.

Но, к сожалению, само название ничего не говорит. Нельзя играть камень.  Старый замок ничто не породил в душах исполнителей, кроме как образа поникшего, запущенного старого камня в форме замка.

Я понимаю, почему вся мировая интерпретационная мысль потекла в ложном направлении. Но, с другой стороны, это непростительная ошибка, которая говорит о большой поверхностности и непрофессионализме интерпретаторов, к цеху которых принадлежу и я, к большому моему стыду.

Что никто не удосужился подумать о том, а что же… почему такая сильная выразительность, грусть? И что заложено в этой музыке? И что породил образ этого запущенного старого камня в сердце Мусоргского?

В принципе, не так уж сложно догадаться, что, ежели человек думает о прошедшем, то он думает и о жизни. О жизни, которая была в этом замке, о времени, которое было, о стране, из которой навеяна мысль об этом произведении!

Значит, это Италия! Значит, там жизнь! Значит, мы должны представить то, что было в этом замке, а не играть камень!

В этом замке была прекрасная жизнь, которую Модест Петрович представил и которую он описал, и которую он оплакал. Так как его посещение гартмановской выставки было связано с очень трагическими деталями. Умер его друг неожиданно – молодой, красивый, в расцвете сил. Мусоргский потрясен. Мусоргский сам очень болезненно относится к идее смертности и конечности человека. Огромное потрясение.

Естественно, все мысли в каждой картинке – о жизни и смерти. И как можно было это в течение ста сорока лет упускать – просто не входит в мой мозг, не входит в мое сознание! Это говорит о невероятной умственной и психологической отсталости всего цеха музыкантов! К которому я принадлежу тоже. Я это подчеркиваю. Что я не дистанцируюсь. Все эти ошибки, которые совершает наш цех, в течение ста пятидесяти лет активного концертирования, они все точно так же разделяются и мной.

Итак, давайте проанализируем, что произошло. Что происходит в этой музыке, и о чем думал Модест Петрович. [9:10]

Странная, витиеватая мелодия, не правда ли? Здесь есть что-то мавританское, южное. Она вьется как змейка. Здесь есть и арабское, и греческое, и южно-итальянское. Это показано лишь нижним голосом.

Перейдем к верхнему голосу. [9:50] Кажется, что это звенья одной цепи. И это и есть звенья одной цепи. Только эту цепь, которая в корне, в том зерне, которое упало в душу к Модесту = Петровичу, является одноголосной, Модест Петрович превращает в полифоническую. И заставляет разные звенья этой цепи звучать одновременно.

Так что же это такое? Что просит нас, как всегда, по-итальянски композитор?Andantino molto cantabile e con dolore. Значит, не спеша.
Andantino – это чуть быстрее, чем andante, т.е. быстрее, чем размеренный шаг. Очень певуче.  И с болью. С болью. Значит, что-то очень щемящее.  О том, что ушло. О том, что было живо. Откуда могла прийти эта южная цепочка [11:24] с явно танцевальным ритмом, который подчеркивает тамбурин, появляющийся в басу. [11:40]  Мы уже ближе.

А верхний голос… [11:52]

Итальянский замок. Модест Петрович думает об Италии и естественно, в его мозгу, в его душе сразу начинает играть музыка Италии.

А с Италией у человека из народа, коим являлся Модест Петрович – настоящим народным художником, как я это всегда подчеркиваю – играла народная музыка и одна из самых популярных тем – тарантелла. Вспомним, как она звучит. [12:32]

Витиеватая часть идет дальше, следующей… [12:52]

И дальше вариации… [13:00]

Вот такая музыка играла в этом замке, когда там была жизнь, когда там плясали, когда там любили, когда там были дамы и господа, когда там были прекрасные сеньоры и сеньоры. И это, конечно, увидел Модест Петрович. И, со свойственной ему замечательной грустью и русской ностальгией, учитывая те обстоятельства, через которые он проходил… все это преломилось…

Эта южная средиземноморская музыка, которая, конечно же, несет оттенки и греческие, и мавританские, африканские… В Неаполь она иначе бы просто не дошла. Там она родилась и сформировалась. Потом она попала в душу к Модесту Петровичу… Но, Модест Петрович, конечно, ее не из нот поймал, эту музыку.

Модест Петрович ходил в народ все время, никогда от него не отрывался. Где он мог ее слышать? Ну, конечно, у каких-нибудь бродячих… среди бродячих музыкантов. А где он мог увидеть бродячих музыкантов? Там, где он проводил большую часть своего времени – в ресторане.

Был ресторан такой – “Малоярославец”, в который зачастил Модест Петрович. Он открылся в Петербурге в 70-м году. Как раз, когда Мусоргский созрел очень творчески как художник, как человек.

В ресторане петербургском собирались именно люди, прикипевшие к идее русскости. Надо сказать, что в Петербурге того времени ресторан с русской кухней был редкостью. Все рестораны были французские, немецкие, какие угодно… швейцарские.

А вот ресторан с русской кухней, где можно было почувствовать себя русским человеком, отведать бараньего бока с гречневой кашей… Это как раз совпало с 70-ми годами. Был такой ресторан “Малоярославец” – очень знаменитый.

Об этом многие современники Мусоргского вспоминают, что он, к сожалению, там слишком много времени проводил. И, как в то время петербургские беллетристы иронично назвали подобное времяпрепровождение – коньячился там. Такой был изобретен глагол среди народной интеллигенции Петербурга того времени – коньячиться.

Вот, совершенно очевидно, что в таком месте было очень много бродячих музыкантов, были хорошие оркестры… Мы, кстати будем… Почему я касаюсь так подробно такой, казалось бы, незначительной детали? Поскольку в последующих пьесах мы будем прослеживать связь с музыкой, которую мог… сочетаниями гармоническими, которые человек мог услышать только в таком заведении.

По гармоническому складу, по соединению гармоний, и по тому, какие люди там играли: цыганские оркестры… люди, которые определенную играют музыку, поэтому корни этой музыки проследить несложно. Вот так интересно. Наверняка, это были какие-то заезжие артисты… Наверное, какая-нибудь итальянская труппа бродячих музыкантов, которые там играли.

Я совершенно убежден, что это живая музыка, которая попала в душу Мусоргского. Она не из литературы, не из музыкальной литературы, которую он мог в архивах смотреть, или в каких-то нотах, или в опере услышать… Нет, скорее всего с улицы. Поскольку музыка очень простая, и видно, как она трансформируется в душе Мусоргского. Средиземноморское солнце африканское попадает в Петербург, охлаждается, проходит через сознание русского человека замечательного, преломляется и превращается в ностальгический романс почти цыганского происхождения.

Вот такие фантастические метаморфозы. Поэтому мы уже играем не камень. И нам понятно, какой мы должны взять темп, чтобы не ошибиться. Значит, очень большая ошибка с самого начала – в темпе. Всех, наверное, смущало andantino, да?.. И музыканты, наверное, ставили метроном на andante и получали совершенно неверное движение.

Тогда как отсюда надо бы исходить. Не из 6/8, на которых базируется указание Мусоргского, а из двухдольного ритма, как скачут неаполитанцы под эту музыку.[18:27]

Естественно, учитывая грустные обстоятельства и подавленность душевную, через которую прошла эта музыка. Конечно, Мусоргский гениально делает воспоминания, тень тарантеллы. В Петербурге, через личное горе и через мысли о смерти, memento mori.

Мусоргский часто цитирует “Фауста”, которого он терпеть не мог, но цитирует очень часто и соглашается с мыслью “Жизнью пользуйся живущий / Мирно спи во гробе спящий”. В русском переводе так звучит сентенция Гёте. Мусоргский ее ненавидел, но соглашался. Говорил: -Сказано очень скверно, но верно.

Конечно, он об этом думает, глядя на… Здесь такое наложение грусти получается!Умер Гартман. Модест Петрович в очень несчастных, стесненных обстоятельствах жизненных. Сам потрясен, да еще и картинка старого замка, где жизнь была когда-то, и остался лишь один замшелый камень. Вы можете себе представить, насколько все это породило грустные, меланхолические мысли?

И вот, как они выразились.

Поэтому, пройдя через вот эту толщу сознания, музыка станет для нас очень ясной и понятной. И мы уже не ошибемся ни в чем: ни в темпах, ни в содержании, ни в интонациях.

Пусть вас не смущает то, что великий композитор поднимал музыку прямо с мостовой. Поднимал цветы красоты прямо из грязи. Но, грязи на самом деле-то не бывает. Вспомним Тулуз-Лотрека, вспомним всех других монмартрских и вообще – замечательных художников. Художник находит красоту и золото красоты повсюду, потому что он несет его в своей душе, а не там, где он пребывает.

Поэтому, будь то ресторан, будь то бордель… все, что угодно – настоящий, чистый художник, с чистой душой, чистым, горячим сердцем всегда нам принесет немеркнущую красоту отовсюду. Поэтому через петербургский ресторан, через одинокие ночи один на один с бутылкой коньяка и с ресторанной музыкой, через великую душу, великое сердце мы получаем замечательную музыку.

Еще бы мне хотелось сказать, что, конечно, очень сильно такой подход разделяет творческих людей на два, может быть, непримиримых, противоположных лагеря. То есть совершенно понятно становится, почему Чайковский, или Рахманинов ненавидели Мусоргского. Они просто его не принимали. Потому что для них это было пошло. Чайковский в каждом втором своем письме, где он говорит о Мусоргском, говорит, что это пошлятина, пошлость, гадость, гадость, пошлость, пошлятина.

Ну, да – это были люди… это были певцы гостиных великосветских. И Чайковский, и Рахманинов. Ну, что ж… А Мусоргский был певец мостовой, трактиров.

И я очень хорошо понимаю, почему Шостакович так полюбил Мусоргского – поскольку это было близко очень его душе тоже.

Должен сказать, что если и о себе говорить, о моем отношении, то я очень большую часть своей жизни был с певцами гостиных великосветских. Мне очень это было близко, гораздо ближе. Но, вот, с возрастом становишься более… не то, что толерантным… а как-то шире смотришь на вещи. И должен сказать, что именно теперь те художники, которые идут из народа – они мне ближе и ценнее. Поскольку это взгляд более глубокий, более всеобъемлющий и привязанный к корням человечества, рождению и смерти человека, а не изысканной индивидуальности какой-то.

Пройдем, как мы обычно делаем, по тексту, чтобы вместе посмотреть, как гениально трансформируется музыка тарантеллы в жестокий романс Модеста Петровича. Или, как бы сейчас это сказали в современном мире – балладу. [23:45]
То есть мы видим здесь вторую часть тарантеллы. А первую часть – он ее просто переворачивает и превращает в прекрасную мелодию. [24:03] Замечательно!

Тамбурин превращается не в простое подскакивание танцующих веселых пьянчуг. Или не обязательно пьянчуг, но это может быть и свадьба итальянская, и все, что угодно.

Откуда тарантелла приходит… Во многих оказиях тарантелла танцуется. И тарантелла всегда идет в форме частушек: один куплет, второй куплет, третий куплет, четвертый куплет – кто больше напридумывает – будет больше и куплетов, будет больше коленец, как по-русски говорят – коленца музыкальные. Она из минора переходит в мажор, где-то зависают аккорды, которые… Мы будем это все наблюдать на протяжении текста.

И поэтому Модест Петрович тоже берет куплетную форму. Поэтому я упомянул слово “баллада” – это рассказ, это его рассказ.

Итак, тамбурин [25:21] превращается в пульсацию времени. Это именно memento mori – напоминает нам о скоротечности жизни – с одной стороны. С другой стороны – это звучит, как тревожный набат, как пульс сердца, который может оборваться в каждую секунду. Превращает это в такое напряжение! Держит нас на подсознательном напряжении, как настоящая, живая жизнь. В среднем голосе добавляется пустая квинта  – это всегда… Квинта – это страх пустоты. Чистый, пустой интервал. Со стоном! [26:16]  Уже двумя голосами мы слышим весь пульс жизни, всю пульсацию нашего присутствия на этой планете.

А средний голос и плачет, и стонет, и, глядя на замок, говорит о стонах приведений, которые там тоже могут быть.

Вот так гений расправляется с двумя звуками! [26:47]

Эту попевочку Модест Петрович сделал чуть позже в верхнем голосе, потому что его друзья из кружка побоялись, что немножечко скучновато и монотонно. Видимо, тоже не разобрались о чем музыка. Она, конечно, совершенно не монотонна. Ее можно… еще оттуда можно половину вырезать лишних украшений (если это кому-то показалось лишним). И все равно Модест Петрович своей интуицией, своим гением, он уже сразу создал такое движение, и такое напряжение, что никогда бы это не было скучно! Ну, захотелось, чтобы вот он [27:42] этими двумя нотками как бы добавил фигуру трубадура, который мог, там… где-то его дух витает… И Модест Петрович, будучи человеком разговорчивым в таких простых вещах, добавил трубадура. [27:55]

Итак, второй куплет. [28:02]
Потрясающие современные гармонические ходы! До такой степени цепляющие душу! Конечно, он это берет из гитары. Здесь он немножечко… наш золотой, замечательный Модест Петрович улетает географически в Испанию. Потому что эти аккорды характерны для испанской гитары. И поэтому, когда я писал о соей работе для своих друзей с юмором, о том, что иногда географически, через обогащение музыки определенными гармониями, Модест Петрович исчезает из Италии и переезжает в Испанию. Даже на юг Испании, в какую-нибудь Альгамбру. [28:58] Такой материал для джаза, для современной поп-музыки, баллады! Кто хочет может брать. Авторские права не надо платить. Чудеса!

Итак, следующий куплет.
Ведь Модест Петрович, что он делает на протяжении этой пьесы? Начиная с полной пустоты, мертвечины, камня и могил, он постепенно в каждом куплете добавляет больше жизни. Мы сейчас будем смотреть, что там происходило, что это там привиделось. [29:48]  Танцевальный ритм он не упускает, он все время просит вот эти маленькие лиги.

Удивительно, как музыканты проходили мимо таких намеков, что это должно быть танцевально, что это должно подскакивать, подпрыгивать… Тем не менее, не углядели. То есть, мы видим здесь элементы танцевальности, которые после первых двух куплетов, где он просто поплакал – он показывает, что там было в замке 500 лет назад. [30:06] И каждый раз, каждая фраза заканчивается стоном и плачем, поскольку все ушло, все ушло, все ушло!..

Он очень трепетно относился к этой теме. То есть его до такой степени все это ранило, что произошло с этой выставкой, с Гартманом. Поскольку он, если мы будем следить за биографическими какими-то сведениями, мы столько найдем горького, сказанного о жизни и смерти Модестом Петровичем.

В частности, он совершенно не признавал гуманистическую идею Толстого, которую я, кстати, часто поддерживаю, и многие поддерживают – то, что человек не умирает, а остается жить в нашем сознании, живет вместе с нами… Он это отвергал. Он это отвергал, и даже сохранились его прямые высказывания.
Он говорил, что: -Не утешай! Это не мысль, а биток с хреном! -говорил Мусоргский. Потому что – не вернуть. [31:35] Вот она полифония. Из одноголосной простой танцевальной мелодии рождается полифоническое произведение.

Четвертый куплет.

Мало того, что он показал, что был там танец, сеньоры и сеньоры там радовались, были вееры, были ухаживания… А сейчас он просто переходит к романсу, к рассказу о любви. [32:18] Эта цепочка аккордов – он ее берет из мажорной части тарантеллы. Если вы забыли, я ее напомню. [32:33] Когда танец становится разгоряченным, и когда зависают аккорды, перед тем как партнеры сближаются. Вот он здесь… [32:55]  Вот так вот трансформируется в душе Модеста Петровича… Ах!.. Зависло…

И что дальше? А дальше – только однозначно такие хроматизмы толкуют музыканты. [33:14]  Когда мы слышим такой хроматический ход в определенной гармонической обработке – это всегда сигнал чувственности. [33:27] То есть это уже открытая сексуальность, чувственность. С попевкой: “Все прошло”,“И это прошло”.

И мы идем дальше под пульс времени. [33:48] Звук трубы!  Модест Петрович прибавляет жизни! [33:55] Страсть… [34:04] Он уже видит эту жизнь, которая здесь была. Все уже почти превратилось в жизнь, и!.. [34:14] Обрывается. Не доводит до конца эту мысль. Все кончилось. Танец рассыпался. Вот, что у нас осталось от людей. [34:35] Одни косточки. И могилы. Последний куплет. [34:40 – 34:46]

Итак, что это на языке Мусоргского? Не только на языке Мусоргского. На языке Листа, на языке Шостаковича, на языке всех умных композиторов! То, что мы слышим в среднем голосе – это химера смерти. [34:57] Слушайте внимательно! Обычно ее отдают фаготу… Фагот часто нам играет смерть. Или какой-то комбинации духовых инструментов, которые очень хорошо это имитируют.

Это химера смерти. [35:17] Она в последнем куплете. И Модест Петрович специально просит в последнем куплете еще раз espressivo -выразительно. То есть он подчеркивает.

Ну, были бы более толерантны к нам композиторы, они бы, конечно, все это расписывали. Ну, а с другой стороны, дураку не поможешь.

[35:39]– Итак. Умерла. Последние вздохи. Это как эпитафия на языке Мусоргского.

И последний вскрик: “Прощай!” [35:59] Прощай, прости, прошло, все пройдет, жизнь прошла, любовь прошла!.. Остались одни кости и тлен.

Вот оно все содержание.

Большое спасибо.

[36:13 – 39:36]

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s