Мусоргский. “Сериал Картинки”. 4я серия. Part № 3. «Tuileries».

Из серии – AG “Возвращение музыки”. Andrei Gavrilov talks and plays Mussorgsky “Pictures at an exhibition” Part 4 «Tuilleries».

 

 

После очень мрачных и драматических номеров: “Гнома”, с неприятными чертами русского подсознания, русскими карликами, русской страшной мифологией и очень грустного, пронзительного “Старого замка” Мусоргский великолепно переходит к очень энергичному в этот раз модерированию, где опять появляется он сам – ведущий, модератор. После двух драматических и тяжелых номеров он пишет очень бодрую часть своего “я”.

Мы знаем, что это автопортрет, который на протяжении всех “Картинок” будет вырисовываться во всех его возможных вариантах. Если мы захотим увидеть весь портрет Мусоргского, мы можем сделать все… вырезать, скажем, (современная техника это позволяет домашняя) все появления Модеста Петровича и послушать, как он меняется и показывает разные стороны своего характера.
Это будет очень интересно для всех, кто будет разбираться с нашим путешествием в психику и глубины музыки замечательного композитора.

Очень интересно и очень просто показывает он свою, как бы сейчас сказали “драйвовую” часть своего характера, которая у него не менее сильна, чем драматические, лирические стороны его характера.

Он, опять же, проявляет здесь невероятно подсознательное чутье новизны и очень простым двухголосным ходом показывает удивительную – вот, другого слова мне не приходит – удивительный драйв своего характера, который в ХХ-ом веке у нас будет ассоциироваться с типичным ходом бас-гитар в рок-музыке.

Это и Deep Purple, это и Led Zeppelin, это все замечательные рок-группы, которые именно завораживали своих слушателей (и продолжают завораживать в записях) своим замечательным драйвом, своей силой, своей вот этой вот корневой, уличной силой жизни. Здесь мы находим то же самое.

Прошу обратить внимание на ход баса. [3:11] 
Это совершенно типичный ход рок бас-гитары, который сейчас с удовольствием повторит любая ведущая группа.
Посмотрите, как идет бас. [3:32]
Что может быть лучше? Что характеризует невероятную такую – просто другого слова мне не приходит – вот, “корневую” силу, связанность с почвой.

И это тоже одна из замечательных черт характера Модеста Петровича, которую здесь он показывает, беря себя в руки после такого драматического, остродраматического начала.

Итак, сыграем весь этот мостик.
Характер Модеста Петровича, часть его характера Модеста Петровича, которая, очевидно, позволяла ему проходить сквозь все неприятности, через все неприятности жизни, на которые, к сожалению, его жизнь была очень богата. [4:28]

И мы подходим к замечательной, светлой пьесе “Tuileries”, где Модест Петрович показывает свое удивительное умение рисовать музыкой. Даже не рисовать, а, как я уже говорил, создавать кинематографические образы по своей зримости. И даже превосходит кинематографию, поскольку кинематография не дает нам ощущения температуры, не дает нам ощущения воздуха.

Это сейчас мы делаем первые шаги в трехмерной кинематографии, но, в любом случае, до сих пор еще невозможно никакими средствами кроме великой музыки порождать богатейшие ассоциации, кинематографические образы, сочетая их с теми ассоциациями, которые будят в нашей физиологии чисто физиологические рефлексы, реакции на то, как мы реагируем на температуру, на какие-то приятные внешние раздражители… Это делает только музыка.

И, вот здесь совершенно необыкновенная тонкая миниатюра, где все настолько тонко – чем трудна эта пьеса – что настолько тонко сделаны краски, что малейшее изменение звучности и веса одного только тона может изменить целый характер и дать неверное повествование.

Это чрезвычайно трудная задача для интерпретаторов, и, я думаю, что интерпретаторы даже ей не занимались.

Давайте попробуем посмотреть – как мы обычно делаем – пошагово, потактово (благо их здесь совсем немного). Посмотрим, о чем здесь повествует Модест Петрович.

На картинке Гартмана здесь было просто много детей.
Эта картинка не сохранилась, но, по воспоминаниям современников – много бегающих детишек в саду. Всё, больше ничего.

Значит, мы целиком полагаемся на то, что мы можем извлечь из этой музыки.
Когда у нас мало информации со стороны, то, конечно, самая большая информация, если мы умеем правильно читать музыкальный текст, и, в принципе, кроме настоящего музыкального текста великолепного, никакой информации даже и не нужно. Поскольку, умея читать текст, мы можем вынуть оттуда ту информацию, о которой даже и не думал сам создатель.

Потому что, как писал Шостакович, даже ему – очень тонкому человеку и хорошему литератору – трудно было описать и понять, насколько участвует сознание, насколько участвует подсознание.

То ли это фифти-фифти, то ли это колеблется в сторону того, или иного.
Но, во всяком случае, очень часто композитор создает произведение, уходит из жизни и не знает полной глубины и картины: что туда он вложил, поскольку дар композитора – это нечто сродни химическому составу крови.

И, как кровь потом анализируется всевозможными химическими реакциями, или микроскопами – мы смотрим микрокосмос, макрокосмос – так и музыкальный текст… богатый музыкальный текст может нам поведать, если мы будем опускаться в колодец глубины психики создателя, мы можем почерпнуть удивительные знания. Из самого текста.

Итак. [9:41] – Здесь совершенно очевидная краска дотрагивания. Это совершенно очевидно. [9:51] Первая нота чуть-чуть подлиннее, она слигована со второй нотой, которая обрывается.

На первый взгляд, и это, конечно и есть… Дело в том, что каждый музыкальный тон, каждое соотношение тонов, они будят огромно количество ассоциаций, если музыка действительно глубока. И, ни в коем случае, это не сводится к чему-либо одному.

Вот мы сейчас очень хорошо проследим на этих двух достаточно примитивных на первый взгляд созвучиях, какая глубина перед нами разверзнется.
То есть это просто колодец времен, который нас уведет в такие глубины славянских, русских корней, о которых даже трудно себе представить.
И вряд ли об этом думал Модест Петрович. Видимо, это было просто в нем запрограммировано – вот эта вот корневая связанность с русскими дохристианскими корнями совершенно дикими.

Ну, давайте взглянем чуть-чуть глубже. Значит, дотрагивание. [11:00]
Следующий такт – пробежка. Совершенно очевидно. И это повторяется.

Итак, что это такое? Дотрагивание и пробежка. На сегодняшнем языке это салочки. На языке середины ХIX века – это пятнажки. Чуть-чуть глубже… А мы должны помнить, что Модест Петрович, все-таки, дитя XVIII-го века, а не ХIX-го. На ХIX век пришелся его расцвет, но нас всегда воспитывает предыдущий век. То есть, сейчас у нас почти середина ХXI-го века, но мы, наше, допустим, поколение – мы все равно дети ХХ-го века.

 Точно так же надо смотреть на каждого создателя в искусстве. Что предшествовало ему?

Например, Пушкин – это совершенно дитя XVIII-го века. Он думает, как человек XVIII-го века, и менталитет там человека XVIII-го века, хотя, вся жизнь его пришлась на ХIX-й. Но, тем не менее, воспитан он был XVIII-ым веком.

То же самое и здесь. Значит, мы еще глубже идем в историю и приходим к старинной игре той же самой, о которой наверняка думал Модест Петрович, когда писал эту пьесу – горелки. Вот сейчас мы уже ближе. Мы уже ближе к корням. То есть, он, конечно, от своих бабушек и нянюшек… и в детстве, наверное, сам гонял в горелки.

Горелки – игра дохристианская. Это чистый ритуал времен самых диких оргиастических празднований Купала. Прыгание через костер… Это дикие такие полушаманские заклинания… И вот из этого, [13:11] казалось бы, простого и невинного дотрагивания, или же приговора…
А что они приговаривали? Они приговаривали “во́да” – в смысле, кто водит, кто будет гореть. [13:24]   Там еще много стишков, которые могут лечь сюда на эту попевку. Но мне кажется, что это именно… очень характеризуется со словом “во́да, во́да” [13:38] И бегут. “Води, води, води! Мы тебя пятнаем, гори!”

Но, если мы дальше смотрим на гармонический ход, как развиваются события здесь… [13:53]
Странным образом эти простые гармонии уводят нас в очень дикие славянские корневые созвучия. [14:26]

 С одной стороны, здесь есть некоторая механистичность, которая характерна для детишек. Они маленькие, и движения часто у них механические бывают.
Это, конечно, тоже подхвачено Мусоргским. Но, с другой стороны, здесь вот это вот дикое, механистическое, дикарское такое воркование голосовое времен самых древних культовых славянских ритуалов. [15:13]
Здесь есть очень, очень древние корни. И, я повторяю, мы никогда не сможем сказать, думал ли об этом сознательно Модест Петрович, или таким образом время выразилось через его кровь.
Да это и не важно, в конце концов.

Самое важное – то, что мы, уходя в колодец времени, в эту пропасть временную, мы через эту музыку, через эти простые созвучия мы вылетаем в космос прехристианского славянства. Это совершенно поразительно.
Поразительно, удивительно, необыкновенно.

Ну, пойдем дальше… [16:00] с нашими горелками-пятнажками.
Голоса бегают, показывают нам просто направление бегущих детей. [16:12]
В одну сторону бежит. [16:16]
Другой голос показывает в другую сторону. [16:19]
Сходятся опять, “води, води”. Потрясающий звуковой эффект здесь. Сочетание всего-навсего двух тактов, смотрите… [16:28] Детишки бегут в одной плоскости. И в другой. [16:34]  “Вода!” – голос раздается совершенно с другой дистанции. То есть кто-то убежал – это показано в музыке такими простыми методами, но настолько эффективными, что это акустически-географический эффект.

Мы видим дистанцию, смотрите. [16:53]
С дистанции кричит голосок детский: “Я здесь!”. И к нему бегут. [17:06]
Невероятно просто и потрясающе эффективно.

В свое время… Это не первая зарисовка детская Модеста Петровича.
Он прославился уже, когда создал маленький вокальный цикл под названием “Детская”. Там было посвящено все детишкам. Кажется, семь песен, если я не ошибаюсь.

Эти песни увидел Лист и был совершенно поражен.  После этого он мечтал встретиться с Мусоргским. К сожалению, на эту встречу Мусоргский так и не собрался, хотя его ждали – ждали. Но, либо ему работа не позволила – что вполне вероятно, служба, вернее, опостылевшая и тяжелая,  либо он сознательно избегал этой встречи, поскольку, все-таки, человек он был ярко антизападного направления. И вряд ли ему, несмотря на весь соблазн встречи с великим Листом тогда шумевшим, вряд ли ему хотелось во все это вмешиваться. Поскольку он, все-таки, шел своим путем. И, вполне вероятно, что он просто этого не захотел.

Так Лист, потрясенный “Детской” и образами захотел даже посвятить сразу пьесу Мусоргскому. И, когда Мусоргский узнал об этой реакции, характерна очень его совершенно детская реакция гения-ребенка чистого. Он сказал: А что там, интересно, мог Лист найти полезного для себя? Поскольку, мало того, что дети – вроде как –  безделка, да они еще и русские!

То есть для него было настолько естественно выражать все через музыку, что, несмотря на то, что малыши все как будто одинаковые, но, тем не менее, для него было совершенно естественно выразить национальность даже малышей, совсем, как мы говорим, клопов – маленьких детишек. Настолько он был тонкий художник, настолько он глубоко смотрел, что для него это было совершенно естественно. Хотя его реплика совершенно ошеломляет. Насколько глубоко и тонко он прочувствовал все, что передавал через музыку.

Итак. Мы расстались с детьми, [19:42] когда кто-то убежал в сторону, позвал водящего, или “горящего”.  Затем гранд пауза. И начинается средняя часть.

Средняя часть – это всегда маленькое интермеццо. [20:02]
Здесь дотрагивание и пятнажки-горелки отходят в сторону. Мы совершенно видим маленький романс.

Как мы знаем, в горелки играют парами: мальчик-девочка, мальчик-девочка, мальчик-девочка. Впоследствии стали играть в горелки уже взрослые. И они таким образом выбирали себе невесту, знакомились… Ну, а малыши точно так же общались – мальчики и девочки. И здесь совершенно очевидно идет маленький романс между малышами. [20:49]

Еще я вам хочу сказать, насколько здесь все тонко…
Вот, допустим… [20:58] вот это… 6/16 здесь.

Если мы сыграем [21:09]  чуть-чуть плотнее, то это будет пробежка ногами.
А если сыграть очень легко, [21:18] учитывая, что здесь что-то личное, то это совершенно звучит как детский прозрачный смех серебристый. Это настолько…

Вот, настолько здесь серьезнейшая и труднейшая задача для интерпретатора.Вот это вот и называется интерпретацией.

Интерпретация – это не то, когда люди по-разному играют, не зная, о чем, собственно, речь, что, как правило и происходит в цехе музыкантов – по интуиции. А интерпретировать можно как раз именно вот краски… Дать чуть-чуть больше золота, посмотреть где пробежка, а где смех. Но твердо знать, о чем идет речь, и что говорит каждый тон того, или иного произведения.

Естественно, речь идет о произведениях с богатым содержанием.
Другие произведения не так интересны декоративные – это уже принадлежит совершенно другому сорту музыки.

Итак. [22:12]
Маленькое изменение [22:22], модуляция. И мы сразу видим кокетство. Детское кокетство. Взрослый так кокетничать не будет. Оно механистическое, оно детское.

Удивительный взгляд на детей не как на кукол, как многие взрослые смотрят, к сожалению, а это взгляд величайшего художника и чистейшего великого сердца, когда человек относится к малышам, понимая их мир, зная, что у них есть внутренний мир очень богатый, совершенно другой.

Очень мало людей, только подлинные великие философы так относятся к детям и так понимают детей, и так уважают их мир.

И вот в музыке Модеста Петровича мы встречаем именно такой дух великого философа и великого гуманиста. [23:16] Еще проходит два такта. И на протяжении четырех ноток [23:30] меняется все.

Здесь происходит явно что-то очень серьезное между малышами. Маленький романс. На протяжении двух тактов меняется температура, меняется краска – больше солнца, меняется характер, меняется ситуация, меняется повествование, всё!  [24:01]  На протяжении четырех нот… и смена гармонии.  Мы видим золотистую совершенно ауру этой живописи музыкальной  и невероятную нежность и интимность.

Как можно такие краски достигать такими простыми средствами – для меня загадка. Хотя, проанализировать здесь ничего не стоит. Это – очень простые гармонии. И всего-то навсего здесь раз, два, три, четыре, пять, шесть аккордов.

Магия. [24:44]
И на этом все заканчивается, начинается возвращение к прежнему. То есть, весь романс продлился вот полторы секунды.

И возвращение к пятнажкам. [25:04] Причем, с напряжением. Пробежки.
И, совершенно очевидно [25:15]  – два голоса.
Это наверняка два малыша, взявшиеся за руки.  [25:22]
И третий бежит снизу. [25:25]
[25:28]
И возвращение первой ситуации. Опять это волхование древнее.
И последняя реплика. [25:41]  Все исчезает. Виде́ние.

Несколько тактов. Несколько… чуть больше минуты времени. И такой шедевр! Который, наверное, является самой трудной пьесой из всех “Картинок”. Вот и попробуй потом объясни музыкантам, которые кроме нот ничего не видят и не слышат, что это самая трудная пьеса.

И настоящая трудность в творчестве – она заключается не в невероятных головоломных темпах, или насыщенности фактуры, как говорят музыканты – это как раз самое простое. А вот там, где от одного тона меняется и характер, и настроение повествования. А от одного тона не то что неправильно взятого, а от одного тона, который на миллиграмм тяжелее предыдущего, и это уже полностью уничтожает всю магию целой пьесы. Одна неверно взвешенная нота!

Вот это вот и есть самая трансцендентальная, невероятная трудность интерпретатора, когда он ходит как канатоходец над пропастью. И это очень мало,  кто понимает.

Я хочу, чтобы после нашего путешествия через “Картинки” и слушатели, и музыканты хорошо понимали подлинные задачи творчества, подлинные задачи искусства музыки, подлинные задачи интерпретатора.

Большое спасибо!

 [27:35] – «Tuileries»

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

w

Connecting to %s