Из цикла “AG Возвращение музыки” – Unzipped classical music, Schumann “Symphonic Etudes”. Theme. Part 2

Из мира одного сознания, с которым (в котором) мы прожили полгода, сознания прекрасного русского человека, Модеста Петровича Мусоргского, переходим и погружаемся в другое сознание – мир прекрасного Роберта Шумана.

С тех пор, как музыка стала для меня жизнью (недавно) и моим миром, в котором мне по-настоящему уютно и радостно жить, сознание человека, выраженное в музыке говорит мне гораздо больше, чем может сказать сам о себе живой человек. Не только словами, но и, даже всей своей жизнью. Человек в жизни “мал и невыразителен”. Человек НЕ МОЖЕТ себя выразить без посредства искусства. Музыка же является самым сильным и действенным средством выражения, позволяющим другим людям ощутить и понять человека во всей его глубине. Во всей метафизике, как говорят философы. Метафизика. Понимаемое и ощущаемое всеми нами, но необъяснимое. Глубинная сущность. Да.. Нам не надо “пить кофе с Робертом”, или жить с ним в одном доме чтобы узнать его во всей глубине. Более того, “жить в одном доме с Робертом” – ничего не даст для понимания Шумана-человека. Еще более заострив “тему”, скажу – уверен, что мы, погружаясь в сознание Шумана посредством глубокого проникновения, понимания и “распаковки” сознания и подсознания автора через музыку, понимаем характер Шумана не хуже, а скорее всего, лучше, даже, чем понимала его, скажем, его собственная жена.

Здесь, “инструментом понимания” является профессионализм и глубокий психологический дар “проводника” в музыкальный космос, который “высвечивает” нам все тайны сознания и подсознания человека, выразившего себя в музыке. Это “магия и тайна”. “Мистерия”. Но “это есть”. Чудо, живущее рядом с нами, можно, даже “потрогать” это чудо. Наслаждаться таким глубоким пониманием музыки, которого люди, до сих пор, не знали.

Уверен, что мысли, высказанные в этой серии, и “чудеса понимания музыки”, настоящих “трансцендентных полетов” скрасят ваш викенд. Приятного просмотра.

0.25 Итак, перейдем к тексту. Погрузимся в мир Шумана, в его душевный мир, в мир его фантазий- в реальный мир его существования, поскольку Шуман по-настоящему показывает себя только в своей музыке. Поэтому, с полной ответственностью можно сказать, что погружаясь в текст, мы погружаемся целиком в сознание композитора, особенно такого внешне сдержанного человека, который доверял свою душу и свое сознание только нотному стану. Это особенно ответственно и волнительно.

1.17 Итак, тема, на которую написаны все вариации, была прислана любителем музыки, эта тема не принадлежит перу Шумана. И тема вполне обычная для начала эпохи романтизма 19 века. То есть, эта тема, она, как сейчас говорят, было в тренде. Подобная музыка, наряду с очень распространенным в салонах языком, на котором писал Шопен – такой сладостный язык, на котором музыкально изъяснялись все европейские хорошие дома, а также и российские, во всех гостиных звучала музыка, подобная музыке Шопена, но естественно, только по форме. И то же самое царило в романсно-песенной культуре, которая была очень созвучна душе Шумана. И романсово – песенный мир был уже насыщен романтическими символами, которые становились частью сознания и частью музыкальной речи.

Посмотрим, какая тема была прислана Шуману. А прислал ее знакомый Шумана, опекун одной из его подруг близких. И тема звучит так (3.14 -3.20). Это первая и самая важная фраза. Затем она продолжение имеет (3.26 -3.32) такое, что говорит о том, что она не договорена до конца.

Но будем сразу внимательно смотреть на символы, которые она в себе содержит, и которые сразу отразились в сознании Шумана. И мы увидим, каким образом он ведет свою мысль от грусти и смерти… Шуману показалась эта тема похоронная, он несколько раз говорит об этом в своих записях и в письмах. То есть, для сознания первой половины 19 века эта тема..Их сознание было намного более трепетное, ранимое и восприимчивое , чем наше современное сознание. Для меня такая тема просто меланхолически –

ностальгическая (4.35 – 4.49). Я бы никогда ее не воспринял, как похоронную, как символ смерти. (4.42 Хотя вторая фраза 4.52)…Вот целиком весь первый период темы, которую Шуман рассмотрел, как похоронную.

Посмотрим, почему она ему показалась таким грустным заявлением, таким заявлением о смерти. И если мы внимательно углубимся в музыкальные символы, и посмотрим на развитие музыкальных идей от начала 19 века и до наших дней, то мы заметим, что здесь есть некоторые, как сейчас говорят, маркеры, которые говорят о смерти. Именно самое первое заявление, первая интонация (5.32 – 5.38). Это уже сформировавшаяся музыкальная идея, сформировавшийся символ смерти. Причем, смерти героической, романтической. Либо это умирающий герой, за несколько секунд до его гибели, после которого будет его физическая гибель и потом какая – нибудь музыкальная эпитафия. Либо это уже интонация плача над повергнутым героем: (6.12 -6.13).

Я хочу показать, как эта тема уже, вот за эти 200 лет, прошедшие с начала 19 века, как она уже превратилась сама по себе в музыкальную мысль, которая в нас, на подсознательном уровне, не обязательно быть музыковедом, не обязательно быть музыкантом, чтобы.. Да, чтобы расшифровать и вербализировать, да, нужно быть специалистом. Но мы, если мы публика, то мы на подсознательном уровне улавливаем эти послания, улавливает смыслы, месседжи, не понимая, не осознавая, не вербализируя их для себя. Но тем не менее, наше тело, наше сознание уже это воспринимает именно в таком смысле. И я вам скажу почему. Сейчас вы сразу поймете, на двух буквально примерах, как прочно эта тема у нас ассоциируется с гибелью героического(романтического??) героя.

Итак (7.20 – 7.26) –это у нас начало темы, которую прислал господин Фрикен и которую использует Шуман. Дальше, его друг – господин Шопен, ту же самую тему использует в момент гибели героя в Первой балладе (7.47 – 7.52). И затем идет ряд октав (7.59 – 8.03) – смерть героя, ряд октав, которые символизируют о гибели – скатывании в пропасть смерти. (8.10 – 8.16).

И я не удержусь, чтобы не напомнить вам, как это все перекочевало в русское сознание, и в самые широкие слои. Когда мы слышим эту тему, как характеристику популярнейшего русского героя незадолго до его смерти, – то есть, эта тема уже символизирует, попав в сознание русского, советского

барда, человека, писавшего популярные мелодии (8.46 – 8.55). Знакомо? Я думаю, что русскому слушателю это очень знакомо. И опять эта же самая интонация (9.01 – 9.07). Вот она – эта интонация, которая выражена именно определенным ритмом (9.13 – 9.15), определенным интервалом, определенным задержанием, определенным состоянием. Так что, как видите, мысль, ставшая популярной и модной в романтическом сознании начала 19 века, в наше время она уже стала таким популярным музыкальным заявлением, которое у нас уже на уровне подсознания ассоциируется с гибелью героя.

И вот так это и воспринял Шуман, сразу увидев в первых же двух тактах (9.49 -9.51) гибель, смерть, похороны. Поэтому он пишет, что это похоронная мелодия, которую он будет,- он поставил своей целью, – от смерти перейти к жизни, и не просто к жизни, а к счастливой жизни, к счастью. И , как он говорил, что в финале я хочу показать шествие, какое –то символическое шествие, символизирующее райское счастье. И он это сделал. Он это сделал. И потом мы увидим, как это все трансформировалось, во что это превратилось, как в его рыцарском сознании, в его рыцарском сердце это превратилось в рыцарские символы. И как это все связалось и с его характером, и с его сознанием, и с его душой, и с его любовью, с его всей жизнью, и с тем, что его окружало.

Это все чрезвычайно интересно. И мы будем путешествовать по сознанию всевозможных композиторов- от Баха и до наших дней. И мы точно так же будем чувствовать себя не гостями в этом сознании. А благодаря музыке и, я надеюсь, благодаря нашему контакту, который, я бы хотел, чтобы он продолжался как можно дольше, мы станем обнимать эту музыку, как свою собственную жизнь. И точно так же понимать ее. И наша жизнь таким образом невероятно обогатится. И превратится в череду удивительных приключений и переживаний посредством музыки и посредством ее высокого и глубокого понимания.

Итак, перейдем к следующей фразе. Значит, первая фраза (11.34 – 11.36) – смерть героя (11.37 – 11.40). Вторая фраза (11.41 -11.47) уводит нашу мысль в мажорное трезвучие (11.51 -11.56). Это типичный ход сознания песенного 19 века, когда после заявления о гибели героя мы переходим к некоторым идеализированным грезам о жизни героя, о том, что он сделал, некоторым образом вспоминая его жизнь, его в жизни. И, конечно, идеализируя так или

иначе ту или иную фигуру, кому мы посвящаем песню, романс или нашу просто музыкальную мысль. А музыкальная мысль она намного пластичнее, чем мысль вербализированная или литературная, потому что в музыке заключена эмоция, которой нету в языке. Поэтому мы, перекладывая наши те же самые переживания, которые мы обычно вербализируем в разговоре и литературе или поэзии, в музыке они у нас становятся гораздо более пластичными, музыкальными, пережитыми и выраженными эмоционально. Нам удобнее так. Нам лучше. Если мы хорошо понимаем музыкальный язык, то, в принципе, музыкальным языком нам гораздо лучше изъясняться. У нас будет гораздо меньше барьеров между людьми, если мы перейдем на музыку, хорошо ее понимая.

(13.22 – 13.28). Значит, из мажора мы перешли в некоторые воспоминания о герое (13.32 – 13.41), то, грубо говоря, перекладывая на современный вульгарный язык из русскоязычного мира, мы вспоминаем, каким хорошим парнем он был. Это то, что делает любой похоронный мотив. Мы можем вспомнить и Шопеновское знаменитое (14.03 -14.07), когда у нас заявление о смерти, сама процессия перебивается средней частью, где (14.15 -14.21) практически те же самые мелодии, те же самые приемы, тот же самый музыкальный разговор. Мы вспоминаем и идеализируем человека, который по тем или иным обстоятельствам пал в жизни, пал героически.

Затем, еще один маркер, который говорит о том, что да, это смерть и это, в общем-то, похоронная музыка (14.51 -14.55), у нас следующая маленькая фраза такая (14.57 -15.05) – это характеризует, такие повторяющиеся ноты характеризуют довольно неприятный момент – это падающий грунт на могилу или на гроб, который опускается в могилу. Недаром здесь Шуман в своей гармонизации (15.30 – 15.37) заполняет это трелью. А что эта трель означает? Барабанный бой, барабанную дробь. А барабанная дробь у нас именно в момент, очень тяжелый для людей, – прощания, уже визуальное прощание с телом героя. И затем последняя фраза (16.00 -16.03) снова тема смерти (16.05 -16.09) и эпитафия (16.10 – 16.14). На этом все заканчивается.

Итак, вот мы полностью разобрали, литературно вербализировали музыкальную мысль, которая, будучи спетой или сыгранная на каком-то инструменте дает нам ту же самую информацию. Знаем мы этого или не знаем, но мы эмоционально эту информацию воспринимаем, через

вибрации мы ее понимаем на уровне подсознания. Принимаем. Она живет в нас. Могут пройти годы для человека, не знакомого с музыкальным языком, годы, когда эта мелодия будет жить в теле и в сознании человека. Но она свое дело сделает. Вот, как работает музыка. Она прорастет через десять, через двадцать, через тридцать лет, она прорастет в сознании и станет частью сознания человека даже не приобщенного к музыке. И она будет выражать то,- хочет он это вербализировать или не хочет, может или не может, но она будет выражать и пониматься человеком, приниматься его телом и сознанием даже без слов так, как сейчас это понимаете вы, выслушав детальнейшее, буквально потоновое, пошаговое, как я говорю, раскрытие сюжета музыкального языка.

И дальше у нас последние три нотки, после эпитафии (17.49 – 17.53) с некоторым усилием, с усилением звука, с crescendo. Что это такое? Это замечательный пример и прием хороший очень композиторский, когда.. Это и театральный прием, это режиссерский прием, грубо говоря, когда после одного действия, а эта тема является действием, нас подводят к следующему действию, к следующей картине (18.22 – 18.23).

Теперь, как распорядился Шуман этой мелодией и что он с ней сделал, буквально в двух словах, и где… Мы будем касаться в разборе, в анализе музыки не только символов языка и образов, короче говоря всего того, что содержало в себе сознание Шумана, то, что он заложил в эту музыку. Но и также постараемся в двух словах проанализировать основные ошибки музыкантов, которые именно они не позволили раскрыть основную идею этого произведения. То же самое, что у нас произошло, – мы разбирали, рассматривали в предыдущем сериале, посвященном «Картинкам с выставки», где интерпретаторская мысль потекла в совершенно ложном направлении и полностью исказила интерпретацию в течении полутора веков. То же самое здесь происходит у нас с этим произведением Шумана. Из-за некоторого непонимания с самого начала основ идеи композитора, мысль потекла в течении двух веков в неверном направлении, исказив и не дав воплощения этому шедевру. Для меня совершенно очевидно, самому лучшему произведению Шумана для фортепиано соло, и самому уникальному выражению романтического символизма.

Мы знаем, и это очевидно, что Шумановская фантазия была целиком проникнута рыцарскими идеалами. То есть, он жил там в рыцарстве. Красота, прекрасная дама, рыцарство – это его мир. Поэтому его мысли сразу потекли, когда он стал использовать эту мелодию в качестве темы для гигантского произведения, где будет воплощена мечта его жизни философская – именно показать, повернуть время вспять, – он и заканчивает рыцарскими мотивами, и начинает в рыцарском стиле. А как у нас рыцари пели романсы? Под лютню. Ударяли по лютне, а у лютни очень тихое звучание. И пели песню. Значит, он это воспринимает, как рыцарскую балладу. Совершенно верно, потому что она и есть рыцарская баллада, только несколько романтизированная и более свободная, может быть, уже по содержанию, чем достаточно сдержанные рыцарские песни средних веков. Но принцип гармонизации остался тот же. И вот здесь уже мы встречаем первую очень большую ошибку интерпретаторов, поскольку они играют равнозначно всю фактуру, как говорят музыканты, или всю ткань. Тогда она у нас превращается в аккорды (21.42 – 21.48). Это очень большая ошибка, которая превращает рыцарский романс в статическое движение каменных каких-то созвучий. Где при таком прочтении полностью убивается романтизм идеи, полностью убивается рыцарская идея, идея романса, идея такой исповедальной похоронной песни, которую могла петь и возлюбленная рыцаря, а мог петь и рыцарь, скажем, над павшим товарищем. Или в любой ситуации, которая так или иначе была в то романтическое время очень часто и была частью постоянно жизни и быта рыцарского и рыцарского сознания – вечно гляделки глаза в глаза со смертью.

Что характерно, что при первых двух изданиях 52 года и 37 года, то, что контролировал сам Шуман, тема печаталась черными нотками, а сопровождение аккордовое печаталось либо прозрачными нотками, либо маленькими, как миниатюрный шрифт. Этим редактор выполнял указание автора, и автор это контролировал, и кроме того, они еще и писали сноску для исполнителей, что мелодия оригинальна, прислана любителем, а гармонизирована автором. И, пуская маленьким шрифтом сопровождение, которое написал автор, таким образом подчеркивалась второстепенность гармонизации и прозрачность ее. Самое главное, что мы должны все время в этой невероятно

перенасыщенной фактуре этих Этюдов, симфонической, когда заняты все пальцы, когда дублируются звуки, когда, как я уже говорил, на трех этажах фортепиано, как будто у нас три руки, проходит почти все действие, то есть перенасыщено все, – надо вдвойне, втройне, в десятикратном размере быть прозрачным, чтобы нам дать все эти воздушные замки, которые здесь построены. Итак, если мы следуем идее рыцарского романса, который здесь на поверхности и всем тем указаниям, о которых я вам стараюсь очень быстро и тезисно рассказывать, то у нас получается совершенно другая музыка: (24.40 – 24.48), когда звуки лютни, имитируемые на фортепиано, соответствуют уровню нежного звучания лютневых струн (24.57 – 25.03). Мы слышим одинокую песню рыцаря (25.07 – 25.24). Сразу перед нами возникает лицо Шумана. Лицо его души. Ясный взгляд рыцаря, который в общем- то всю жизнь свою провел и пропел, как романс один, от начала и до конца. Шуман – это романс, рыцарский романс, если в двух словах его выразить. И вот когда мы уходим(25.49 – 25.50) в воспоминательную мажорную часть, мы в каждой вариации будем смотреть, как Шуман больше и больше утверждает мысль о жизни именно, используя этот кусочек, в разном контексте своих текстов, которые мы будем расшифровывать все, как литературные тексты, вербализировать их, как интересно движение его мысли, как он делает жизнь все более и более реальной, более и более плотной, осязаемой, превращая ее в живую ткань, и в конце концов, как она побеждает смерть. Это так удивительно, это так символично, это так интересно и настолько символически поэтично! Поэтому я еще и еще раз говорю, что Шуман отец символизма.

(26.36 – 26. 45), мы переходим к самому трагическому моменту – опусканию в могилу под барабанную дробь (26.52 – 27.03)- это плач при опускании тела в могилу (27.07 – 27.14) . И романс продолжается (27.16 – 27.26). И последняя слеза (27.28 – 27.39). И открывается занавес для второй картины: (27.41 – 27.44).

Вот такие чудеса, когда мы вербализируем музыку, когда мы понимаем музыкальный язык, вот так все просто раскрывается. И не надо искать сверхчеловеческого ничего ни в чьей музыке. Этого нет. Вся музыка очень человечна, особенно музыка представителей 19 века и еще начала 20 века,

когда романтизм жил практически целое столетие, модифицируясь так или иначе в символистическую сторону, в какие –то импрессионистические задумки, но тем не менее, это люди невероятной возвышенности, чистоты и наивности. Но наивности хорошей, детской, ангельской.

Поэтому, никогда не надо искать в музыке и в композиторах великих ничего сверхчеловеческого. Наоборот, чем больше композитор, тем больше он человек. И чем мы хотим быть ближе к композитору, тем человечески выше и тоньше мы должны становиться. Забывая о всем наносном, о чем нам вещают недобросовестные философы, которые получили, к сожалению, очень большой промоушен в наше время – о сверхчеловеческом, о потустороннем и так далее, и так далее, и тому подобное. Нет этого в музыке и быть не может, потому что музыка это душа человека в наилучшем ее проявлении.

Итак, мы сейчас послушаем целиком эту тему, я ее сыграю от начала до конца и перейдем к первой вариации. Но теперь мы все знаем, все понимаем и нам будет легко следить за ходом мысли Шумана, как он трансформировал смерть в жизнь, вжившись в эту идею и прожив ее от смерти к жизни. Гениальная идея, гениальное воплощение, которое всегда, исполнение этого произведения будет всегда нам давать мистическое ощущение о возрождении от смерти к жизни. Мы будем переживать это вместе с каждым тоном. Это большое счастье! (30.01 до окончания записи)

One Comment Add yours

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s