Из цикла “AG Возвращение музыки” – Unzipped classical music, Schumann “Symphonic Etudes”. Etude 3. Part 5

Каждая вариация – настоящая жемчужина, “перл”. И Дима решил не объединять их, а дать по жемчужине, все отдельно. Наверное, он прав. Материала много, как видите. На неделю размышлений и чувств должно хватить. Может быть, и на большее время. На самом деле, всё очень трагично. Есть, о чем “поразмышлять”. Мир мертв. Вы в нем жили, не особенно отдавая себе в этом отчета. Сейчас, с настоящей музыкой, вы можете многое переоценить и понять. Для себя. Помочь другим. У нас не так много времени. Оно скоротечно. А мертвый мир, похоже, надолго расположился вокруг. Можно ли его встрепенуть? На этот вопрос ответить можете только вы, и делами, а не словами. Пробудите себя, пробудите мир. Взгляните как тревожна ситуация. Второе великое произведение мы рассматриваем за полгода. Душа мира – лучший Шуман, лучший Мусоргский. Оба мертвы. По два века. Значит, мертвы и вы. Тревожно.

Продолжение пишем в следующий викенд (е.б.ж.)

 

(Если) в предыдущей вариации, или в предыдущем этюде, как нам угодно называть, была сохранена Шуманом тема, только пущенная в основном голосе вспять, и сохранена драматургия: смерть, жизнь, эпитафия. То в следующей вариации Шуман практически уходит в своих грезах, уходит от темы, уходит от этой реальности и абстрагируется…Там, в предыдущей вариации, мы встречали дух Бетховена. Она была вся овеяна Бетховенским состоянием. В следующей вариации, совершенно очевидно, мы встречаем дух Паганини.

Опять же, действие происходит на трех этажах, что дает чрезвычайные физиологические сложности для человеческого тела и мозга – контролировать жизнь в трех регистрах. Но достигается необыкновенный драматургический эффект.

Почему я так с уверенностью говорю о Паганини и…В связи с этим я сейчас скажу, чем страдает интерпретация последующего этюда. Наверху совершенно очевидны скрипичные упражнения: (2.01 – 2.21). То есть, это абсолютно очевидный скрипичный этюд, скрипичное каприччио. И, конечно, у нас только один скрипач, который поселился в душах и умах прежде всего Листа и Шумана, меньше Шопена. Но Лист и Шуман настолько поражены и настолько сладко ранены возможностями и демонизмом Паганини, что до конца жизни вместе с ними уже остается в их произведениях Паганини, присутствует постоянно и заставляет их пересмотреть всю фортепианную технику. Но в средних голосах мы видим, совершенно очевидно, автопортрет Шумана (3.07 – 3.19). Когда тенор и баритон в средних голосах распевают романс, – открытый, душевный, – это, как правило, автор. И посему, автор рефлексирующий, живущий в воспоминаниях о впечатлениях о Паганини, конечно же у нас на авансцене. А Паганини- там, далеко, в мечтах.

Когда как, все исполнители настолько заняты (3.52 – 3.54) этими скрипичными упражнениями, что во всех исполнениях мы видим только эти скрипичные упражнения – сухие, злые, глупые. Лишь с одним стремлением, – показать даже не выступающего Паганини, – я сомневаюсь, что музыканты до сих пор понимают, что это образ Паганини, никогда, во всяком случае, не слышал об этом ни в музыковедении, ни от исполнителей. Кроме того, что

это ни фантастический образ Паганини, выступающего со своими блистательными этюдами- каприсами, но просто это занимающийся какой – то Паганини, – то, что мы имеем во всех, в сотнях исполнений. И невероятно какие – то злобные всегда эти (4.38 – 4.39).

Я не понимаю, чем руководствуется интерпретаторская мысль, когда здесь настолько все очевидно, что наверху мы имеем, в дымке, дух Паганини (4.47 – 4.49) воспоминательный, тогда как на авансцене у нас размышляющий поэт – сам автор (4.55 – 5.03). Так соединим эти два образа, что у нас получается -(5.06 – 5.10). Самое главное, конечно, голос автора. И самое драматичное и основное, что здесь есть, это щемящие интонации, которые должны возникать при соединении голоса скрипки и голоса автора, а именно (5.29 – 5.32) – вот эта интонация, (5.33 – 5.37). Здесь весь романтизм человеческой души от самых древних времен по сю пору, имен в этих интонациях (4.45 -5.50).

Эти интонации, эти задержания нас преследуют повсюду – в популярной музыке, в ресторанной музыке, в киномузыке. Это излюбленное задержание ностальгирующего человека – молодого ли, пожилого ли (6.06 – 6.10). Как можно было это проглядеть и просмотреть в течении двух веков, не сконцентрировав наше внимание именно на этом ностальгическом голосе, на потрясающей свободной картине ностальгирующего поэта, – у меня не укладывается в голове.

Затем, в средней части этой маленькой поэтической вещицы, мы видим возбуждение автора (6.37 – 6.41). Опять же, на трех этажах происходящее развитие событий: (6.45 – 6.48) – нижний голос, средний голос: (6.51 – 6.54). Опять же, больные, сладостные интонации поэтического человека, возбужденного, приятно возбужденного. И наверху (7.04 – 7.06). На трех уровнях мы имеем красивейшие сладостно – горькие переживания (7.14 – 7.23). Как вскрикивающе Шуман… – это, конечно, он и ничего другое не может быть, который просыпается от своих грез и затем снова погружается в них (7.33 – 7.37).

Здесь мы должны полностью уйти от времени, освободиться. Здесь мешают наслоения современного человека – скованность его, его плоскость, его отсутствие внутренней свободы, отсутствие свободы сознания. Отсюда, современные музыканты читают тексты, не вникая в них, играя подряд, забывая о том, что там время, жизнь, свобода, пластика. И мы потеряли уже

в современной жизни полностью и свободу, и гибкость, и пластику, и поэтичность, и возвышенность и вообще ауру человека, индивидуальность. И я надеюсь, что это временная потеря человечеством человеческого облика.

Вернемся сюда, к заключительной части образа Шумана, мечтающего и думающего о великом коллеге (8.44 в полной свободе и сладостно – щемящей грусти – 8.57). Я думаю, что вы все слышите голос автора, он совершенно живой здесь и по тембру, и по музыкальному выражению (9.06 – 9.16). Лучше просто в музыке невозможно выразить мечтающего поэта, думающего о красоте друга и коллеги, который потряс его на всю жизнь. То есть, это полный уход от этой реальности, уход в свой мир.

И очень хорошо, что Шуман вставил эту вариацию и оставил ее, потому что она очень подходит после патетической вариации перед следующим блоком вариаций, который будет очень насыщен технически и будет следующей ступенью к возрождению, следующей ступенью ухода от смерти. Поэтому совершенно драматургически необходимо было уйти от всей этой материи, впасть в грезы. А Шуман у нас самый великий мастер грез в истории музыки и человечества. (10.16 до окончания записи)

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s