Из цикла “AG Возвращение музыки” – Unzipped classical music, Schumann “Symphonic Etudes”. Философский антракт. Part 6

Из цикла “AG Возвращение музыки” – Unzipped classical music, Schumann “Symphonic Etudes”. Философский антракт. “Что случилось с душой и сознанием современного человека”. Part 6
Дорогие друзья,  следующая серия нашего сериала “Шуман, Симфонические этюды”  называется – “Отступление”. И является лирическим отступлением, перед музыкальными сериями. Этот “Философско-эстетический антракт” очень важен. Прошу вас внимательно, “со свежей головой” выслушать (и не раз) и перейти к последующему просмотру серий, которые уже готовы и будут в эфире завтра, или послезавтра.

ШУМАН СИМФОНИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ, ЧАСТЬ 6

Перед тем, как продолжить наше путешествие по романтическому и символическому сознанию Шумана, мне хочется несколько переместить угол нашего зрения и рассмотрения сознания Шумана и нашего современного сознания, и немножечко посмотреть с позиции музыки на современного человека. Таким образом, нам будет легче понять, почему гениальные произведения, главные гениальные произведения, составляющие основные сокровища музыкального наследия, остаются непонятыми, неисполненными, нерасшифрованными.

Несмотря на популярность тех или иных произведений, и самое широкое знание их самыми широкими слоями людей – любителей музыки, тем не менее, такие замечательные произведения, как вот мы сейчас рассматриваем – Шумановские «Симфонические этюды», и в первом нашем сериале мы рассматривали великое произведение русское «Картинки с выставки», – они остались непонятыми, несинтерпретированными и совершенно нераскрытыми ни с точки зрения содержания, ни с точки зрения чисто эстетической красоты музыкальной.

Почему такое происходит? Здесь мы должны коснуться, это неизбежно, антропологических изменений, произошедших за последние полтора – два века. Особенно, в течение двадцатого века. Но если говорить о Мусоргском, возвращаясь к нашему первому сериалу, то там достаточно ясные причины, почему не было понято содержание, почему не смогли прочитать музыканты истинную душу русского человека середины 19 века.

Первая причина – это антропологическая катастрофа, которая последовала вслед за русским апокалипсисом, – за революцией 17 года, когда в России просто развернулся геноцид мысли и культуры, по- другому это нельзя назвать. Это был геноцид мысли и геноцид культуры. Такие изменения происходят очень быстро, когда люди в течение буквально нескольких лет забывают свое прошлое. И уже под влиянием течения жизни, они даже не в состоянии понять самые простые литератУрные произведения, созданные предшествующими поколениями. Это произошло в России. Затем, две мировые войны, которые полностью перепахали души человека, и произвели такие изменения, которые не то, что не позволили прочитать

мысли Мусоргского, но не позволили даже услышать самые элементарные музыкальные созвучия и формы. Настолько изменился человек.

Я хочу сказать, что даже на моем коротком веку жизненном, я наблюдал, как быстро люди забывают устои вековые и даже тысячелетние. Ну, например, я очень хорошо помню, скажем, когда люди совершенно по-другому вели себя в общественных местах, они были гораздо свободнее. Хорошо это или плохо, я не буду говорить, это вы решайте сами, каждый решит для себя.

Но, например, такая маленькая деталь, как во всех английских театрах или же кинотеатрах Европы, я очень хорошо помню, когда на спинке каждого кресла была пепельница, когда они курили. И каждое место в кинотеатре и в театре это было место, которое ярко очерчивала вокруг себя индивидуальность, находящаяся в этом кресле, с его сигарой или сигаретой. Это немыслимо сейчас, в наше время. Я помню, как быстро произошло изменение, в течение буквально нескольких лет, когда люди стали пользоваться новыми законами здравоохранения, и нормы поведения были законодательно во многие европейские институции внесены, буквально в течение пяти – шести лет люди уже совершенно по –другому начинали себя вести. Они менялись. Они становились, в тех же кинотеатрах, плотной массой. Это вот аура индивидуальности воссидящих в кресле, она исчезала прямо на глазах. И я еще, будучи мальчишкой, находясь в Европе, очень сильно удивлялся – как быстро изменяется человек, на глазах, в течение одной декады.

Я уж не говорю, что я застал все европейские семьи, когда перед обедом, скажем, все молитвенно складывали руки. Сейчас это кажется уже анахронизмом, мы можем такое только в кино увидеть. Но ведь это была история двух тысяч лет. И она исчезла на моих глазах в течение 10 -15 лет. Тысячелетний устой изменился. На глазах меня, юноши. Вот так все меняется. А мы этого не замечаем. Для этого нужно быть очень внимательным наблюдателем. Я всегда очень любил и люблю наблюдать за людьми и вообще, как говорят, по – жизни, я наблюдатель, потому что мне это очень сильно помогает в музыке.

Так вот, на таких двух примерах, вековой и тысячелетний устой исчезает в течение нескольких лет. И люди начинают по – другому жить. Так же меняется – незаметно, под влиянием самых незаметных событий, –

изменяется душа человека. Что уж говорить, как меняется душа и сознание человека под влиянием революции, геноцида, двух мировых войн.

Я помню, старожилы консерватории мне рассказывали, например, как Софроницкий – великий человек, великий музыкант – сидел часами и курил на подоконнике на первом этаже. Не знаю, существуют ли эти большие подоконники или нет, на которых можно было сидеть, как на лавочках у больших окон Малого зала. Вот там он сидел часами, курил и ждал студентов. А студенты к нему не шли. К нему уже никто не ходил. Потому, что он был не модный. Его сознание уже не отвечало чаяниям студентов. Они все бегали за Гилельсом, за Рихтером, за людьми, которые были созвучны их новому сознанию, их новой эстетике. Софроницкий для них казался таким чудиком из прошлого. А Софроницкий, как раз, был один из последних романтических музыкантов, который, по – крайней мере, понимал, что такое романтическая фраза. Но к нему уже никто не шел. Он был не модный.

То же самое, я помню, как мы еще в Центральной музыкальной школе, будучи довольно наглыми малышами, поскольку нас осень сильно баловали, нам внушалось, что мы очень необыкновенные, особенные, талантливые дети советского образа жизни, который самый передовой, – нам был смешон и Софроницкий, и Корто. Мы смеялись над ними, как над такими неумейками. Эдаким неблагополучным наследием 19 века. Потому что, то, что они делали в отношении презентации музыки, как жизни романтической души, – это уже не отвечало никаким струнам наших испорченных с малолетства душ. Наших замороженных душ, – замороженных новым сознанием, новой мировой ситуацией, новой реальностью, в которой мы жили. То есть, мы уже были недолюди маленькие. Но при этом уровень нашего самодовольства, естественно, возрастал. Чем примитивнее человек, тем он более самодоволен. Ну вот, для нас уже два самых ярких романтика, которых мы немножечко застали – Софроницкий и Корто – для нас они были уже совершенно чуждыми людьми, которых мы воспринимали, как неудачников. Ну таких старичков, которые давным – давно разучились играть. Да умели ли они когда – либо? Мы очень сильно сомневались в этом, в кавычках, конечно.

Новое сознание. Новые люди. Новая душа. Мы уже превращались в нового человека. В человека – функцию. Не в настоящих людей. Человек – пианист.

Человек, играющий на инструменте. Человек, играющий хорошо. Человек, играющий хорошо, это значит, человек, играющий красивым звуком, с яркими физическими эффектами, с яркими эстетическими эффектами, довольно черно – белыми, или же с ярко выраженным интеллектуальным прочтением того или иного текста. То есть, наши души уже были совершенно сужены, как шагреневая кожа.

Так что, мне хочется рассматривать сейчас те блоки вариаций, которые остались, именно с этой позиции, – с позиции антропологии. Во что мы превратились. И здесь, как раз, и кроется загадка того, почему почти вся музыка становится все дальше и дальше от нас, и мы теряем всякое понимание музыкального космоса и музыкального наследия.

Порой, я думаю по поводу наших этих двух сериалов, которые – второй сейчас движется к концу, первый завершен, – могло бы помочь какое – нибудь откровенное название того или иного произведения. Например, если бы Мусоргский, скажем, назвал свое произведение «Картины моей души, возникшие под впечатлением смерти Гартмана и его картинок к его выставке». Я думаю, что это бы не помогло. Потому что мы душу человека, отделенного от нас вот этой вот брутальной ампутацией, переменой сознания исторического, я думаю, что нам не помогло бы новое название, более откровенное название.

То же самое, если бы Шуман, скажем, назвал свое произведение не этюдами, потому, что этюды, конечно, это очень всех дезориентировало. Но а с другой стороны, если бы он назвал это «Одиннадцать взглядов моей души на романтического героя… на жизнь и смерть романтического героя…воскрешение романического героя», – что – нибудь в этом роде. Назвал бы это какой – нибудь «Фантастической симфонией» или «Фантастическими набросками», как угодно. Или «Жизнь и смерть героя». Сюда любое название подходит, потому что, то, что сделал Шуман в «Симфонических этюдах» – это он показал жизнь романтического героя во всех аспектах эпохи романтизма. Начиная со смерти героя, и потом пуская вспять время – от смерти к жизни.

И вот, я хочу напомнить перед тем, как мы перейдем к четвертой вариации или к третьему этюду, как угодно можно это называть, о чем была речь в первых наших сериях, и где были промашки современного сознания. То есть, мы будем на примере каждого маленького произведения, из которых

состоит это громадное полотно Шумановское, мы будем смотреть, как та или иная часть души современного человека уже не соответствует или полностью отсутствует по сравнению с полнокровной, полновесной душой индивидуальности середины 19 века. Это, в общем –то, наверное, последний рассвет души европейского человека европейской культуры, после которого она стала сжиматься, сжиматься, сжиматься, сжиматься, и к нашему времени она полностью заморозилась, стала маленькой, злой, функциональной и не совсем человеческой.

Итак, в первой теме, если вы помните, у нас было три главных зерна, которые Шуман развернул в громадное полотно жизни и смерти. Это была тема смерти героя (15.02 -15.06). Это была тема воспоминания о жизни героя (15.09 – 15.11), которая будет везде появляться, сочетание мажора и минора. И тема похорон героя (15.20 – 15.27) – под барабанный бой. Короче говоря, это стандартный набор, используемый романтиками во всех похоронных маршах, и во всех произведениях, которые так или иначе развивались в большие полотна или существовали просто, как части симфоний, где мы наблюдали смерть героя и его идеализацию, мысли о нем в обществе.

Если мы возьмем тему… Если вы помните, основная ошибка всех интерпретаторов – это элементарное незнание истории. То есть, музыканты просто даже не знают, что перед ними рыцарский романс, который должен был сопровождаться очень деликатным лютневым аккомпанементом. Это говорит о том, что сегодняшний человек не видит элементарных пропорций музыкальных, элементарных пропорций архитектурных, и не понимает назначения музыки. Это очень и очень тревожно, поскольку мы не говорим об одной или двух интерпретациях, мы говорит об интерпретациях четырех – пяти поколений людей на протяжении полутора веков.

То есть, самая простая трехчастная форма похоронного марша, – она почему – то уже не подвластна сознанию человека последних ста лет. То есть, утерян благородный пафос, утеряно благородство, утеряно эстетическое ощущение красоты, утеряно эстетическое понимание архитектуры, утеряно базовое понимание значения музыки. Вот такие драматические ошибки сразу же в теме. То есть, мы уже видим, что каких – то базовых частей души человека нет уже с самого начала, что не позволяет даже прочесть элементарную, простейшую музыкальную мысль.

Перейдем к вариации. Первая вариация, если вы помните, это замечательная идея Шумана, когда он пускает тему смерти (18.37 – 18.38), пускает ее наоборот. Это типичное мышление… Я хочу, чтобы вы вспомнили знаменитый роман о Франкенштейне. И хоть роман принадлежит перу английской писательницы, но это тот же самый кружок, где был Байрон, Шелли, и те же самые мысли, которые витали по всей Европе, особенно в Англии и Германии. Это был тренд романтического мышления – оживить человека. Из мертвой души сделать живую душу. Мы знаем, что символическому романтизму были присущи, – то, что получило название байронизм, – были присущи мрачные черты. Поэтому здесь мы видим, в истории Франкенштейна, когда человеку хотят дать жизнь, превращая мертвое тело,- Франкенштейн был, кажется, сшит из мертвых частей тела, и в него была, тем не менее, путем электрического воздействия, внедрена жизнь, живая душа.

То же самое здесь Шуман делает, – создает своего Франкенштейна (20.02 – 20.11). Четыре раза проходит тема в обратном направлении. И затем мы слышим тему в ее оригинальном виде (20.21 – 20.30). В этой вариации, кстати, единственной из всего полотна, музыканты делают меньше всего ошибок. Поскольку здесь очень простое настроение – это моторика и мрачность. И это довольно страшно, потому что получается, что мы не ошибаемся в прочтении музыки, которая говорит о моторности и мрачности. То есть, это два качества души, которые в современном человеке остались неповрежденными. То есть, наши души мрачные и моторные. Механистичные и мрачные. Понимаете, насколько это страшно! Если первая тема – возвышенное благородство, – она не читается. Дальше, первая вариация, где речь идет о Франкенштейне, – о мертвом человеке, практически,- Шуман как электрические импульсы пропускает (21.36 – 21.40) – это совершенно, как два электрода он пускает, и потом (21.45 – 21.49). Настоящее создание Франкенштейна. И ЭТО читается современным человеком безошибочно. Я не могу удержаться от смеха, потому что это, действительно, и горько, и смешно. Потому, что мы будем рассматривать все последующие вариации, все стороны, все фасетные кусочки мозаики человеческой души, и мы будем смотреть, что они совершенно не находят понимания и не прочитываются современным человеком.

То есть, музыка является замечательным катализатором и позволяет, – так как музыка является сокровищницей человеческого духа и эмоций, там

спрятана вся красота человеческой души, – то мы можем смотреть в мУзыке, какие мы сегодня, что мы потеряли и делать соответствующие выводы. Хотим мы быть такими, какие мы сегодня, или мы хотим быть другими. Для меня такой дилеммы не существует. Мне бы хотелось, чтобы мы обнимали всё богатство человеческой души. И чем дальше мы продвигались бы во времени, тем богаче мы бы становились. Но, как я уже сказал, каждый будет решать это для себя.

Итак, перейдем к следующей вариации. Следующая вариация, как вы помните, у нас мрачная символическая романтика (23.27 – 23.32) с романсом Офелии, где у нас тема идет (23.35 – 23.38) на нижнем этаже, пульсация жизни на среднем этаже (23.41 – 23.52). Совершенно Бетховенский, с одной стороны, романтизм. С другой стороны, он уже трансформируется в байроническое, – как тогда критики этого направления смеялись и называли это кладбищенской романтикой, – когда мы видим плывущие облака на ночном небе, луна, какие – то морские глубины. А здесь замечательная перекличка у нас, если вы помните, между поверхностью земли и глубинами. Это все в музыке великолепно высказано. Когда похоронный мотив у нас превращается в похоронный колокол здесь ( 24.32 – 24.38). Я говорю всегда о трех этажах, здесь у нас вообще четыре этажа, потому, что в басу у нас, в этой вариации, во второй, бьет похоронный колокол (24.51 – 24.54), в среднем голосе у нас идет тема (24.57 – 25.01), затем, во втором среднем голосе у нас идет пульсация (25.05 – 25.07), и бегущие облака (25.11 – 25.13). То есть, у нас четыре этажа здесь.

И, как я уже говорил, здесь все интерпретаторы перегружают, поскольку очень богатая ткань, перегружают звучание, не понимая ни значения, ни, как мы уже видели даже по теме, не понимая ни азов, ни назначения музыки в жизни человека. До такой степени. Люди не понимают, чтО музыка должна значить в нашей жизни. То есть, мы уже спустились до совершенно пещерного уровня умирания души. Когда наши музыканты не понимают значения своей жизни. Вдумайтесь только в это. Они проживают так жизни. Вместе со всей их публикой. И так живет вся наша Земля, не понимая значения и назначения музыки. При этом слушая ее, и считая себя полноценными людьми.

Итак, вернемся к этой кладбищенской романтике, как говорили иронически критики Байрона (26.39 – 26. 44). Какая красота (26.46 – 26.59). Вот они –

океанские глубины (27.01 -27.04). Вот они то поднимаются, то вспучиваются, то переговариваются друг с другом, когда… изумительные переклички, с земли – к глубинам посмотрели (27.15 – 17.22) . И ответ из глубины ( 27.23 – 27.28). С нами разговаривает вся природа через эту музыку, вся красота.

Да, не понято. Не понято ничего из этой вариации, где мы видим настоящую символическую прекрасную романтику, которая потом…Довольно коротко человеческая душа переживала это состояние, потому что довольно быстро это напряжение, которое требовало такое романтическое отношения к миру, оно сменилось декадентством, то, что назвали люди декадентством. То есть, душа начала сжиматься. Это уже перешло в довольно карикатурные формы поэзии, как я уже говорил, Эдгара По и Метерлинка, где просто ради красного словца и ради краски человек там, например, Метерлинк все время приговаривает «о, как страшно, дитя!». Каждые четыре строчки – «о, как страшно, дитя!». Это становится краской, краской какого – то ужаса и романтически ночного состояния. Хотя особого смысла уже не имеет. Все это довольно быстро вырождается. Поскольку романтическое состояние души человека требует очень больших душевных и интеллектуальных напряжений. А люди просто этого не выдержали, и довольно быстро отказались от такого мироощущения, перейдя к более прагматичному существованию. Но, тем не менее, это невероятно красивое состояние души, которое человек не имеет права предавать и забывать.

Итак, мы уже видим все дальше и дальше, проходя в этом замечательном произведении по ступеням красоты человеческой души, мы видим, что в течение полутора веков люди это все теряют, и на сегодняшний день мы уже не обладаем ничем, как я уже вам сказал, как повторяю, единственная пока тематика, которая была правильно прочитана, – это тематика Франкенштейна. Это смешно и страшно. Потому, что уже даже в той самой франкенштейновой вариации, если вы помните (29.52 – 29.54), когда наступает трансформация темы жизни и воспоминаний о герое, она у нас уходит в мажор (30.02 – 30.06) – то, что я говорил потом становится музыкой отдыха, музыкой развлечения, музыкой ухода от действительности, таким уже музыкальным мемом , который довольно быстро переходит в немое кино и в ресторан. Сегодня мы можем эту музыку очень часто услышать в ресторане, на которую мы не будем обращать внимания, но которая будет нам давать свободу сознания, отхода от реальности (30.27 – 30.33). Обычные ресторанные созвучия. Но тогда – то этого не было еще спущено в

окружающую довольно дешевую атмосферу, которая…Этот язык достаточно быстро отошел. Поскольку люди перестали испытывать возвышенные грезы мажорного порядка, то уже в нашей франкенштейновой вариации в самой первой, эта мысль уже не была прочитана интерпретаторами, они уже не знают, что здесь делать (31.04 – 31.08). Здесь мы просто видим формальный, непонятный отход в мажор, который никто не может ни понять, ни аргументировать, чем он вызван. Тогда как это замечательная, на Шумановском языке это великолепная иллюстрация отхода от тяжелой действительности (31.33 – 31.43). Улёт… Мы должны отвлекаться именно так – светло и хорошо. Уже не прочитывается сегодня.

Но что уж говорить о символической романтике, где никто ничего просто не понял. Мы знаем, что там архитектура нарушена, вкус не позволяет, полное отсутствие вкуса, то, что выражается в пульсации, которая (32.12 – 32.14) играется неровно, завывающе, дурновкусно. Даже не понимая, именно, что симфонической фактуры такой не бывает (32.23 – 32.24). Что она всегда в симфонических оркестрах ровненькая. Забывая, что названия этюдов «Симфонические этюды», – то есть, нужно каждую ноту оркестровать. И это забывается. То есть, мы видим совершенно темное, пещерное сознание современных исполнителей, которые здесь полностью терпят крушение. Ни души, ни сознанья, ни культуры, ни понимания. Ничего. Это страшно.

А поскольку эта вариация порождена Бетховеном, то мы уже можем понять, что точно так же не прочитывается и Бетховен со всем его романтизмом. Просто, у Бетховена намного классичней формы. А за классичной формой гораздо легче спрятать..и псевдо интеллектуализмом, которого, кстати…интеллектуальная часть души Бетховена самая слабая. Он не большой мыслитель. Он большой чувствователь, но никак не мыслитель. Поэтому, то, что мы знаем, как Бетховена, на самом деле к Бетховену мало имеет отношение. Потому, что душа современного человека лишена романтизма, а Бетховен это весь романтизм. И невероятное наивное стремление к красоте и ко всему доброму и хорошему. То, что тоже уже просто предано презрению в современном мире. Вот я сейчас говорю, мои губы говорят доброе и хорошее, и мое сознание, современный мой мозг уже где – то подбавляет некоторую ироническую дозу к этим словам. Все скомпрометировано. Скомпрометировано все доброе и хорошее. А музыка вся именно об этом. Это тоже страшно.

И я хочу повторить за Метерлинком: «о, как страшно, дитя!». Наверное, он, как краску тоже использовал эту приговорку, глядя на умирания души людей. Так что, опять же, делайте выводы сами. При таком тяжелом состоянии, современном, души человека, мы должны пересматривать либо все отношение к музыке, либо пересматривать отношение современного человека к нашей душе, то, что с ней происходит.

Если помните, следующая вариация была посвящена духу Паганини, которую опять, в течение полутора веков не смогли прочесть интерпретаторы. Это же вы можете себе представить, до какой степени надо быть примитивным человеком, чтобы допустить мысль, что великий романтик свое решающее произведение такое, то, что немцы называют Höhepunkt , золотым куполом его жизни является – «Симфонические этюды», это совершенно очевидно, – и чтобы такой композитор, как Шуман, такой романтик великий, такой тонкий человек, сочинял произведение своей жизни в качестве учебного пособия для упражнения на фортепиано. Ну как это можно? Как можно даже было помыслить так, не то, что выносить это на сцену и делиться этим со слушателем в течение полутора веков. Это не укладывается в моем сознании.

Что происходит с нашей душой, когда мы не видим самую простую исповедь романтика (36.23 – 36.30)? Ведь это так просто, как французская киномузыка развлекательная (36.35 – 36.58). Мы видим автора в замечательном, прекрасном, поэтически расслабленном состоянии свободном. Мы видим его мечты о прекрасном Паганини. Ну конечно, идеализированный Паганини, это совсем не тот Паганини, который его потряс, это не живой Паганини, а это уже Шуман со своей идеализацией, романтизацией всего мира, бытия. Но ведь это настолько очевидно.

Вы посмотрите, во что превратилась наша душа! Послушайте тысячи интерпретаций, где вы услышите убежденных людей – зомби (37.36 – 37.40), играющих подобную музыку. Ведь это же страшно! Это просто страшно! Это играют люди, которые являются героями, культовыми музыкантами уже которое поколение. Которые не понимают назначения музыки. Которые просто думают, если они в состоянии думать… но это мертвые люди с мертвыми душами, так что они и думать, конечно, не могут… Это какая – то зомбическая трансформация ,чудовищная, человека, которая произошла на наших глазах и происходит, к

живут, и для чего существует музыка в нашем универсуме. И это все продолжается по сегодняшний день, по сю пору. И становится все хуже и хуже.

Так что вот на примере этой вариации, где Шуман мечтает о Паганини, и где мы слышим самую красоту романтизма, вы можете увидеть, во что превратилась душа человека. Да она умерла… И никто этого не замечает. Мы видим громадное количество залов, в которых играется эта злобная нечисть. Мы читаем критические анализы. Люди получают какие – то призы за эти совершенно непонятные записи, когда они записывают свою мертвечину, и такие же мертвые люди им присуждают какие – то призы. Это очень страшно. Я прошу вас не полениться, прослушать это много – много раз, подумать и сказать «очнитесь! Очнитесь, дамы и господа! Мы живем в мире франкенштейнов». Это настолько очевидно, что не требует уже никаких доказательств. Вот наше доказательство, – музыка Шумана…Да…страшно… «О, как страшно, дитя!»…

Спасибо Наталье Примазон.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s