“Вторая серия” моего микро повествования, о “макрокосмосе” искусства.

Следующий пример, из процесса постоянной работы, из которой и состоит моя жизнь, будет еще интереснее. Теперь вы знаете как и чем я живу. Спишь – думаешь, бодрствуешь – думаешь, болеешь – думаешь, умираешь – думаешь об одном, где она – художественная правда. Всё остальное в жизни настолько не важно, что теперь, думаю, и вы со мной вместе смеетесь “о людских делах, скорбных и мелких”. Почему? Скажет кто-то. Почему ты решил, что твоя музыкально-художественная правда так важна, что, прям, только о ней и надо-важно думать, а жизнь вообще “тлен и ацкая суета?”

Да потому, что через эту художественную правду ты познаешь жизнь во всех ее аспектах, узнаешь корни вещей и корни людей. А главное – начинаешь видеть каждую отдельную личность, населяющую нашу планету, во всей ее полноте или неполноте. Познав психотипы композиторов (это тяжело, но возможно) во всей их подсознательной глубине, ты видишь мир как на ладони. Не стоит забывать, что психотипы композиторов, их личности – это эссенция глубины человека, нектар, порожденный всем развитием человечества. Познав это, ты познаешь эссенцию жизни, ее смыслы, и можешь прожить осмысленно и наполненно, хотя бы малую часть жизни.

Итак, следующий пример. На сей раз, мы приземлимся в финале. Теперь вам не трудно представить, как я продирался сквозь чащобу всего полотна. Сколько надо перелопатить мыслей, эмоций, состояний, сопоставив с единственно верной художественной правдой того или иного такта-молекулы, такта-атома музыкальной крови Мусоргского, которая, к как и любая другая музыкальная кровь говорит об авторе намного больше, чем медицинский анализ красных и белых кровяных телец жидкости, составляющий материальное существо наших душ.

Гном, прогулки, итальянский замок, дети, евреи, волы судьбы, психоделика брейкдаунов интоксикации, записанные видения aлкогольных делириумов, шум и гам площадей, мыслей, желаний, чувств, потери сознания, ночные кошмары, воспарения в представлениях о смерти и бессмертии, ярмарки, рынки, фольклор, трактиры, драки, извозчики, дым, цыгане, кровавые разудалые веселья, “опасные игры” и, наконец, мы здесь. Финал. О том, что предшествует ему можно сказать одним словом – жизнь. Модест прожил тут жизнь. Всю. Как была. Денно и нощно фиксируя художественную правду. Опыта своей жизни и преломления его в форме музыки. Единственного на земле шифра, в котором можно передать жизнь. Без остатка.

Несмотря на то, что Модест Петрович, следуя традиции высокой драмы, начинает повествование финала в свете, как и “положено” драматургу это делать, в качестве контраста тьме, предшествующей финалу. Путь до врат Святого Петра еще не пройден. В финале он совершается. В первой теме Мусоргский опять дал себя, Portrait, только в лучах солнца, в свете, а сам путь начинается с первого отступления от начала формального драматического вступления. Первая же молитва погружает нас в начало пути по твердой дороге к свету, на которую он вышел к началу финала.

И на этой первой же молитве я и “споткнулся”.
Чтобы понять во всей полноте трудность решения, нахождения художественной правды, эмоционального и философского соответствия, заложенных в музыку эмоций, страстей, и мировоззрения, надо отойти от музыки и взглянуть шире, с помощью другого искусства. Где большой художник попадает в ту же “ловушку”, что кроется и в этом первом “молитвенном стоянии” Модеста Петровича перед победой его духа над смертью и тьмой, выходом в вечный свет.

Тарковский. “Андрей Рублев”.
Лучшая работа режиссера, к сожалению, никогда не превзойденная им в его жизни и творчестве.

Знаменитая сцена в храме. Где татары устроят разбой и погром через несколько мгновений. Где народ исступленно молится перед гибелью.

Постойте, постойте. “Исступленно”?

Должен. Иначе перед смертью нельзя. Накаленно, наполненно силой веры и уверенностью исступленной победы духа над смертью.

Что же мы видим у Тарковского? Правильно поставленную мизансцену, верно сделанную операторскую работу и катастрофическую драматическую ошибку, заключающуюся в музыкальном образе.

Тарковский берет ФОНОГРАММУ песнопения, правильную по литературно-философскому содержанию и провальную по музыкальному содержанию. Почему? Потому что хористы поют спокойно, концертно, “благолепно”.

Перед смертью так не поют. Здесь ужасная промашка, ошибка, проваливающая весь пафос сцены. Драматическое несоответствие формы и содержания. Верная форма без наполнения содержанием. Провал. Вместо напряженнейшей сцены за несколько мгновений до смерти, мы видим собрание статистов, которых выдает спокойное, совершенно из другой реальности благолепное пение хористов в концертном зале. Художественная ложь!

Хор поет выразительно, хорошо, даже достаточно напряженно, но там нет художественной правды, соответствующей моменту – нет накаленности в пении, веры на грани гибели. Потому, что записать фрагмент надо было специально для этой сцены, с соответствующим музыкантом, понимающим метафизику музыки, а таких – не было и нет. И не вина Тарковского, что он “прошляпил” такой сложный аспект синтеза искусств.

Помня с детства эту сцену, и с детства же находя ее художественно неубедительной, я, всё же, сделал ту же ошибку, записав в июне благолепную красивую молитву в этом фрагменте.

Только прослушав готовую первую редакцию записи “Картинок” в конце июля мне стал очевиден этот досаднейший просчет. Потому что увидеть “ляп” можно только в контексте полотна. Когда оно собрано воедино. Опять “те же грабли”. Тот же “трэп”, в который угодил чуткий Тарковский.

Досадно, что и Мусоргский не нашел ничего лучшего, как написать над молитвой “senza espressione”. Понятно, что он хотел показать дуракам-интерпретаторам “из будущих периодов”, чтобы они не распускали слюни выразительности в религиозном фрагменте полотна. Но всё же, это пожелание очень далеко от того, что туда заложил Мусоргский. Шопен был более аккуратен и писал “по делу” ровно в той же ситуации – “religioso”.
Хотя и это немного смешно и говорит лишь о психотипах, с которыми мы имеем дело. Для Шопена, как для холерично-истерического поляка “религиозно” было ясно ассоциировано с экстазом и экзальтацией. Национальное. А Модест Петрович махнул рукой на “детали”, да и ляпнул – “не выражаться”. Авось сами догадаются, а не догадаются да и х.. с ними. Тоже национальное.

Ну что же, на то и опыты коллег, чтобы делать из них полезные для искусства и культуры выводы. И я лечу в августе в Прагу, твердо зная – как должна звучать молитва. Скрыто-исступленно. Но и тут “засада”. легко сказать. Сделать почти невозможно. Как заставить спокойный хор “кричать изнутри”. А это уже следующая ступень отношений с инструментом. Когда инструмент становится продолжением твоей души и тела и начинает подчиняться сигналам, исходящим из метафизики твоего духа, а не материальной физики. И начинает воспринимать внутренние сигналы человека. Как? Это уже другая огромная часть исследований “пианизма”, о котором надо читать часы лекций. А на сегодня – вот результат полета в Прагу в августе. Молитвы спокойны, но накалены и “внутренне кричат” стонут и плачут в соответствие с драмой повествования и близкой смерти и возрождения.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.