“История музыки”

Театральная поэма в форме “возвышенных частушек”. Со скрытой полифонией, аритмией и какофонией.

 

Бах был мудрец,
Он музыку писал разумно,
И в сущности своей был вечен,
За что людьми был долго не отмечен,
Из-за того, что сами вечно некрасивы,
Не видят люди истинных красот,
В упор не видят разума они,
Он порождает в людях рецидивы,
Бурленья их запасов нечистот.

Люди любят вечное,
Но не отличают,
Вечного от увечного,
Люди любят умное,
Но сами не разумны,
Люди любят, когда их любят,
А самим,
Думать и любить – нечем.

Затем случился Моцарт-бедолага,
Прожег на радость всем безбашенную жизнь,
Велик талантом, недалек умом,
За что особенно любим,
И в общую могилу брошен.

Люди любят красоту,
Но не вечную,
Ибо сами не красивы,
И увечные.

За ним пришел крикун-Бетховен,
Создал он “музыку для масс”,
Политикой ее снабдил,
И демократией приправил,
За близость тем, кто недалек умом,
И сердцем не особенно умен,
Отмечен он любовью всенародной,
Заслуженный любимец он.

Люди любят на себя похожих,
Не особенно умных и не шибко пригожих.

На сцену тихо вышел Шуберт,
Проплакал скромно одинокий путь,
На мельнице он пожурчал водой,
И так же тихо испарился.
Чем мил всем тем, кто жить не научился,
И в жизни мало чем от плаксы отличился.

Люди любят плачущих,
Ничего не значащих,
Но особенно любят, когда плачут,
И кое-что значат.

Явился Шуман-кавалер,
И в музыке он понастроил замков,
И все воздушные, как на подбор,
Любил он к дамам лезть через забор,
Был ласков и игрив, чадолюбив,
И добр.
За что был помещен в дурдом,
Дабы не навредил добром.

Люди любят психушки и тюрьмы,
Они напоминают им, что бывает,
В жизни похуже, чем их прозябание.
В дурки сажают умных,
И талантливых,
Смелых и ярких,
Чтобы посмеяться потом,
Порадоваться тому, что сами они не в психушке,
Не в тюрьме, а дома, в кровати, в гробу,
Или еще бог знает где,
Говорят себе и детям,о том,
В назидание: “от тюрьмы, да от сумы”,
Я звезду не поймал, жизнь моя не глобальна,
И быть может я мал,
Но зато – “нормальный”.

Шопен был неврастеник и зануда,
И в музыке явил Патриотизм,
Став первым музыкантом-диссидентом,
Он в композиции соединил в одно,
Политику, войну и кровь,
Любовь, мечты и скептицизма горечь,
Пронзил он всё шампуром эротизма,
Смешал в одно и верой подкрепил,
Он в малых дозах подает к столу,
Коктейль из всех пороков,
Мешая те пороки с красотой,
Он стал для юных дев,
И юношей пророком.

Глупцы всегда влекутся за пороком,
В нем бездну пользы для себя открыв,
Как мухи на сироп они летят все скопом,
На сладкое,
Им невдомек, что видят они только то,
Что не содержит ничего,
В себе, а что содержит всё – не видят.
И не услышат никогда,
Увязнув в сахаре навеки, навсегда.

Люди любят гадкое и сладкое,
Люди любят жирное и грязное,
Но, не видят тонкого, прозрачного,
Ибо их натуры мертвые и злачные.

И вот, на сцене появился Лист,
Преобразив собою мир,
Он волю дал тому,
Что долго жаждал человек,
Задал он вечный музыкальный пир,
Зевакам праздным и глупцам,
Бездарным и тупым самцам,
И самкам человека,
Лист индульгенцию продал,
От вечной маеты и суеты людской,
Фундамент глупости и будущей, и прошлой,
Обосновал своим талантом, осенил,
Вручил пьянящий музыкальный кубок миру,
B золотой оправе,
Наполненный отравой,
Трезвоном пустоты,
Физиологии нагой и пошлой.
А сам он – в “монастырь сбежал”,
И думал, что “суда потомков” избежал

Люди любят пустое “красивое”,
Это радует души их сивые.

Брамс прострадал успешно много лет,
Явившись вовремя на свет,
Он дал страдающим коровам и телкам,
Их страстной тупости надежный outcome.

Люди любят мычать,
И делают это страстно,
Особенно в музыке,
Как коровы, которые понапрасну,
Мычат всю жизнь.

Пришел Чайковский,
Милый хрупкий гей,
Создал он мир нимфеток и детей,
Все в пачках и колготках,
И целые озера лебедей,
Где гений злой такой же гей,
Как и его изобретатель Петр.
А между озером, детьми и лебедьми,
Симфонии, концерты родились,
И все, как на подбор, о смерти,
Что в дверь стучится фатумом и кровью,
Особенно тогда,
Когда детей полно у изголовья,
Ложа автора “бессмертных лебедей”.

Люди любят лебедей,
Особенно в театрах,
Когда они напоминают им блядей.
Явился Мусоргский,
Честнейший Муж России,
И подлинный, огромный Гражданин,
России будущего,
Гениев Страны он провозвестник был,
Поскольку сей характер утопичен,
Был в декорациях Москвы и Петербурга,
Модест Петрович уничтожен был,
Всем “прогрессивным обществом”,
Он был не гей, не злой, но гений,
И не в колготках, а при бороде,
И честен, как Исус,
В России был не в чести,
И быстро похоронен,
Без лишних сантиментов,
Меж дуркой и больницей,
Для военных нужд.

Русские любят сладкое,
Слоников, лебедей,
Блядей, детей в колготках,
Сироп, педофилов, воров и дебилов.

Явился Дебюсси-эротоман,
И пентатоникой французской побренчал,
Он девушку, луну запечатлел,
На острове попрыгал с радостью козлиной,
Добавив в пресный суп классической кузины,
Китайской лебеды и прочей баламути,
Стал он певцом французской мути,
Которую всегда к столу готов подать,
Любой дурак – всё “божья благодать”.

Люди любят прозрачную муть,
И китайскую жуть,
И французскую суть,
Им вкусно, когда густо.

Пришли Рахманинов и Скрябин,
И оба долго пели про любовь,
Один к родной земле, да к женщине взывал,
Другой всё в космос к черту отослал,
Ну, или к богу, сам не разумел,
Что мог, то и сказал,
Да как сумел.

Люди любят мечтать о грядущем,
Памятуя о хлебе насущном.

Пришел Равель,
Неоклассический оригинальный баск,
Протанцевал короткий танец смерти,
Как бой быка с французской проституткой,
Войну сумел одной рукой изобразить,
Смерть, смерть, любовь,
Пропел он музыкой своей.
И умер.
До сих пор считается французом.

Люди любят бой быков,
Они освобождаются на время боя от оков,
Они завораживаются смертью,
Которая еще глупей их жизни,
Но скорей.

Пришел Прокофьев,
Конформист-приспособленец,
Родился он в России,
Но любил Европу и Америку,
А жил в СССР.
В том неразборчивом двадцатом веке,
Случались бесконечные кровавые курьезы,
Вот и Прокофьев был таким,
Кровавым неразборчивым курьезом,
Имел талант, предал друзей,
И стал заложником блядей,
Но не “чайковских лебедей”,
А уголовной мрази,
Что в эс эс эр пробилась в князи.

Советские люди любят мерзавцев,
Они им близки, социально,
Чайковские лебеди сгнили,
И в телевизор уплыли,
Дети всё в тех же колготках,
Педофилы, как прежде – милы.
Трансцендентально.

Выскочил Стравинский-клоун,
Поглядел на мир из телескопа,
В телескопе показалась жопа,
Он в музыке ее и передал.

Люди любят жопу,
Особенно, когда она свежа,
Как музыка Стравинского,
Где жопа постоянно садится на ежа.

Шостакович пришел, свою музу нашел,
Даже две – их звали “Истерика” и “Жертва”,
Он был гражданин, он был совесть страны,
Только ни он, ни страна до их смерти,
Так и не узнали чьей совестью он был,
И чьим гражданином,
Но мастером был точно,
И жертвой.
Чьей? Скорей всего,
Как все русские дурни,
Своей.

AG ❤

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.